С тем, с чем давно простилась,
Как будто прощаюсь снова
Как с башни на все гляжу.
Из года сорокового,
И образ подвала, и образ башни, зародившись в ранней лирике, пройдут через все творчество Ахматовой. Башня-западня, как оказывается, не только и не столько дом, это мир искусства, целиком поглощающий своих строителей, аналог Вавилонской башни, в величии своем неугодной Богу. В поздних произведениях Ахматовой символический образ одиноко стоящей башни станет еще и двойником героини единственной свидетельницы «апофеоза 1910-х годов во всем их великолепии и слабости» [1, 3, 223]. Он превратится в мифологический автопортрет поэта, родственный цветаевской горе. Ахматова будет напоминать, что родилась в один год с Эйфелевой башней, и оба эти диковинные сооружения навсегда останутся в нашем восприятии символами века, образами, которыми говорило время. Роковой же подвал постепенно превратится в подвал памяти, куда героиня поэта будет спускаться за милыми сердцу тенями (ср. стихотворение «Подвал памяти», 1940). Между этими точками окажется протянутой ось времени, отозвавшаяся в любимом Ахматовой девизе Марии Шотландской: «В моем начале мой конец». Где-то между ними завяжется первый бутон «Поэмы без героя»:
Двумя точками, между которыми натянут воображаемый канат, стали «Башня» Вяч. Иванова и пронинский подвальчик «Бродячая собака», открытый, по воле случая, в том же 1911 году. И если на высоте «Башни» создавалась теория новой мистерии, уничтожавшая разницу между зрителем и героем, то в «нижнем мире» погребка разворачивался сам спектакль, участники которого становились, по выражению А. Белого, «своими собственными художественными формами» [3, 155]. Ахматовские друзья по ремеслу, собиравшиеся в «Собаке», это те, кто променял свет реального мира на декоративную обстановку артистического кафе («Навсегда забиты окошки:/ Что там, изморозь или гроза?» [1, 1, 113]). Они поют «о небывшей любви», сводя реальную жизнь к игре теней на стене (последний пассаж, кстати, взят из стихотворения, посвященного О. Глебовой-Судейкиной, «петербургской кукле, актерке», одному из наиболее значимых двойников Ахматовой [1, 1, 124]. Сама героиня поэта в этой обстановке преображается и становится похожей на змею, порождение «нижнего мира»: «Я надела узкую юбку, чтоб казаться еще стройней» [1, 1, 113]. Посетителям подвальчика навсегда запомнился трюк, исполнявшийся Ахматовой: из положения сидя она проползала под стулом, не касаясь земли руками и ногами. Ее спутник, курящий «черную трубку» со «странным дымком», тоже вполне демоничен. Так что финал стихотворения «Все мы бражники здесь, блудницы», навеянного впечатлениями от жизни «Бродячей собаки», вполне предсказуем. «А та, что сейчас танцует, непременно будет в аду», ибо мир погребка это уже преддверье ада, где люди вовлечены в дьявольское лицедейство и погребены под грузом своих искусственных философских построений.
Отметим, что в лирике обоих поэтов одним из воплощений живой души героини является птица и оба они разрабатывают мотив ее неизбежной гибели. Ахматова склонна винить в свершившемся роковую судьбу и неумелых спутников, Гумилев же переносит причины в сферу мистики и искусства, ибо его птица-певунья оказалась заклятой женщиной, чья «душа открыта жадно/ Лишь медной музыке стиха,/ Пред жизнью дольней и отрадной/ Высокомерна и глуха» [5, 130]. После исчезновения птицы или ее превращения в уже упомянутую кукушку (но и Гумилев ведь, согласно Ахматовой, превратился из белого лебеденка в надменного лебедя) в мире наступает странное равновесие, признающее только одного героя время. В его лучах кружится воздушная героиня поэта, оборачивающаяся Миньоной и Алисой, маркизой и возлюбленной «сероглазого короля», Сандрильоной, Коломбиной и Гретхен Она действительно «канатная плясунья», захваченная ритмом колдовского танца, вовлеченная в маскарадное действо, которое обещает превратиться в мистерию. И чем сильнее ее внутреннее состояние напоминает летаргию, жизнь во сне, «страшный бред моего забытья» [1, 1, 194], тем ярче ее внешнее убранство, сложней принимаемые роли и изощренней сюжеты. Апофеозом этой жизни станет та «арлекинада 1913 года», которую не раз помянет поздняя Ахматова.
Голоса поэтов вторят друг другу и, думается, утверждают главное: между их носителями существовало братство, то особое отношение сподвижников-соучастников, которое и через много лет позволяло Ахматовой по-прежнему называть Гумилева мужем и которое так ясно обозначено в одном из обращенных к ней гумилевских стихотворений: «Я жду товарища, от Бога/ В веках дарованного мне,/ За то, что я томился много/ По вышине и тишине./ И как преступен он, суровый,/ Коль вечность променял на час,/ Принявши дерзко за оковы/ Мечты, связующие нас» [5, 127]. Корни драмы, видимо, принадлежали не жизни, но самой поэзии, которой в то время было угодно обращать своих служителей в жрецов и наводить резкость стихов на канву их земных биографий.
Ахматова: Сжала руки под темной вуалью / «Отчего ты сегодня бледна?»/ Оттого что я терпкой печалью/ Напоила его допьяна [1, 1, 44].
Гумилев: Ты совсем, ты совсем снеговая,/ Как ты странно и страшно бледна!/ Почему ты молчишь, подавая/ Мне стакан золотого вина? [5, 139].
Увы, это путь ведет недалеко. Рано или поздно (скорее всего, даже не дойдя до строк «муж хлестал меня узорчатым вдвое сложенным ремнем») мы столкнемся с условностью образа мужа и самой героини и заподозрим в тщательно выписанных деталях заемные театральные реквизиты. Ибо чем еще оказываются обрамляющие «дневник женской души» букет азалий, какаду и китайский зонтик, башмачки, пяльцы, веер, четки, хлыстик, перо на шляпе, муфта и шаль (о которой сама Ахматова вспоминала как о существовавшей лишь в воображении А. Блока)? Нужно ли напоминать, что и лебеды, которая чуть было не попала в заглавие первого сборника (вместо одобренного друзьями «вечера»), Ахматова себе не представляла Да и сами отношения с Гумилевым далеко не укладываются в обыкновенную «брачную» схему: Гумилев принимал участие в развитии поэтического дарования Ахматовой и, сам будучи поэтом, имел склонность к разнообразным мистификациям. Между ним и его женой существовал диалог в стихах, не только интимно-личный, но подчас откровенно стилизованный:
Провокационная интимность ахматовской лирики открывает возможность для того, чтобы наводить резкость биографии на стихотворную канву. Не так давно вышедшая замуж за Н. Гумилева и уже обнаружившая проблематичность их отношений, А. Горенко, вероятно, могла обостренно переживать утрату личной свободы. Отдаленное же присутствие в этих отношениях опоэтизированного «третьего» придавало ситуации драматизм и действительно могло превращать долю в муку и дом в темницу. Эта жизненная логика, кажется, объясняет, почему в ранней ахматовской лирике главенствуют образы нежилого дома, неволи, западни, башни, где героиня пребывает в своем заточении, и, наконец, обманной страны и зазеркалья. Здесь же легко усмотреть и корни механистичности героини поэта: омертвение души, привычка быть веселой при отсутствии улыбки, сердце, бьющееся «ровно, мерно» [1, 1, 162], кажутся характерными деталями психологического портрета женской души, о котором в связи с ахматовской лирикой было сказано немало.
Известно, что монументальная в своем жизнетворчестве Ахматова не жаловала совпадений. Мы же рискнем начать именно с них, полагая, что в мелочах, оговорках порой проступает подоплека самых совершенных конструкций «Я живу как кукушка в часах/ Не завидую птицам в лесах/ Заведут и кукую», [more] Ахматова делает это своеобразное признание в одном из стихотворений 1911 года [1, 1, 59]. Тем же годом помечена посвященная ей эпиграмма О. Мандельштама: «Вы хотите быть игрушечной,/ Но испорчен Ваш завод,/ К Вам никто на выстрел пушечный/ Без стихов не подойдет» [9, 340]. Два взгляда на молодую Ахматову изнутри и извне фиксируют механистичность ее облика. Перед нами заводная фигурка (у Мандельштама, правда, неисправная), призванная выполнять определенную функцию и лишенная свободы волеизъявления.
А. Ахматова. «Поэма без героя».
Так в грядущем прошедшее тлеет
Как в прошедшем грядущее зреет,
«МЕХАНИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ» В РАННЕЙ ЛИРИКЕ А. АХМАТОВОЙ
Источник: ВИРТУАЛЬНЫЙ КЛУБ ПОЭЗИИ
Механическая жизнь в ранней лирике А. Ахматовой
Механическая жизнь в ранней лирике А. Ахматовой (Серебряный Стрелец) / эссе и статьи / Стихи.ру - национальный сервер современной поэзии
Комментариев нет:
Отправить комментарий